Знакомцы давние плоды мечты моей

Гаспаров М. | «Осень» А.Пушкина: внимательное чтение | Журнал «Русский язык» № 21/

знакомцы давние плоды мечты моей

Кое-что из российского бельманизма" (Чебоксары, ); «Знакомцы давние , плоды мечты моей» (графическая серия Игоря Улангина к лирике А. С. Графическая серия «Знакомцы давние, плоды мечты моей» удостоена гранта «Пушкинист» Института «Открытое общество». Работы И. Улангина . – «Знакомцы давние, плоды мечты моей» (Герои произведений Пушкина). Учитель Яшина Галина Вячеславовна.

Неисчерпаемо многосмысленна, точней, противоречива и его культурно-социальная философия. Все это началось у Мандельштама с осени года, после пятилетнего накопления и наращивания сил, постепенного обретения могучего и полифоничного образного и речевого эфира.

Все стихи позднего Мандельштама насыщены ее током, наполнены иголочками и пузырьками ее озона, оживающими от каждого нового соприкосновения с текстом и заставляющими сладко сжиматься сердце: Часто пишется казнь, а читается правильно — песнь, Может быть, простота — уязвимая смертью болезнь? Прямизна нашей речи не только пугач для детей — Не бумажные дести, а вести спасают людей.

А все потому, что Мандельштам обладал по отношению к вдохновению колоссальной выдержкой и писал только при наивысшем его накале. Всякий, кто пишет стихи, вероятно, знает, что в голове у поэта часто мелькают отдельные строки и даже строфы.

Так появляются мертворожденные стихи. В период, когда Мандельштам не писал стихов, бродячих строф у него было сколько угодно, но он их даже не записывал. Он рассказывал мне об этом, когда стихи вернулись, и на вопрос, почему он не пытался использовать эти строфы, он ответил: О том же самом и Гёте говорил Эккерману: Что ж, можно сколько угодно поверять алгеброю гармонию, но только не при ее рождении.

«Осень» А.Пушкина: внимательное чтение

То же дарование, которое есть, безусловно можно и углубить, и усовершенствовать, если не тратить его попусту при каждом удобном случае. Чье же это поручение, кто и что тебе поручил? Но и поэты традиционной складки, с изначально благополучной творческой биографией, нередко убеждены: Так-то оно так, не поспоришь. Но если начнут утверждать, что все это вообще пустой звук, что иерархии строя мыслей, чувств и нравственных движений вовсе не существует, — усомнюсь еще.

Пусть Пушкин не знал Рублева, пусть заехавший в Ферапонтово Шевырев не заметил там Дионисия — корень их культуры. Слишком долго всякого рода цензуры под самыми благовидными предлогами — от моральных до идеологических — ограничивали свободу художника, уплощали его творения.

знакомцы давние плоды мечты моей

Нарочито благонамеренные стишки, когда строки не напишут, рта не перекрестив, никого еще не спасали. Но весь опыт западной культуры последних десятилетий века ХХ вопиет: Вот уже и новые литераторы наши, годами достойно ведшие полулегальное самиздатское существование, ныне оказались втянуты в В конце концов самый рафинированный вид творчества — поэзия — из культуры и жизни вымывается вообще как заведомо не дающий прибытка, консервативно мешающий эстетическому эпатажу и обывательской зрелищности.

Тут от нонконформизма до конформизма не долог путь, это родные братья, объединившиеся против обскурантизма, реакции и Низведение духовного явления до культурно-эстетической игры отнюдь не очеловечивает его, как, очевидно, представляется Кушнеру, а занижает возможности самого человека. Но вместо вызывает сочувствие сказано сперва к себе влечет это еще этикапотом мне и вам нравится это уже эстетика. Любование болезненностью — черта новой, романтической тематики, в стихотворении она здесь откровеннее.

Парадокс окутан романтической расплывчатостью: В литературном подтексте здесь собственная элегия Пушкина Увы, зачем она блистает Переход от дитяти к деве — с усилением: Попутно брошен намек, что дитя и дева могут быть одним и тем же лицом: В строфе 1 осень была конкретная, теперешняя — в строфе 7 — это осень вообще, всегдашняя. Там картина оживала от начала к концу появление соседа, и страждут озимиздесь она становится все объективнее и холоднее в буквальном и переносном смысле.

Парадоксальность подчеркнута в первом же восклицании Унылая пора! После предыдущей строфы логика парадокса уже понятна: Для начала момент взят более ранний: Но временного перехода здесь нет, скорее это вневременное сосуществование.

В промежутке — ветер шум и свежестьнебо облака и солнце противопоставленное предыдущей мгле как носитель света, а последующим морозам — как носитель тепла. В начале стихотворения была осень земли, теперь, в середине, — осень неба: Здесь впервые в изображении природы появляется цвет, до сих пор она была бескрасочным рисунком. В переносном смысле цвет был упомянут в строфе 4, Ох, лето красное! Расцветаю — метафора из мира природы, поэтому имеется в виду прежде всего физическое здоровье, а душевное здоровье лишь как его следствие: Перед лицом смертного холода становятся ощутимы и дороги привычки бытия, три потребности организма: Их сопровождают эмоции, вытекающие друг из друга: Описывающие это глаголы становятся все динамичнее: Все эти последовательности вставлены в неслучайную рамку: Что делать мне в деревне?.

Этот эпитет русский — дополнительный контраст между миром естественным и миром творческим, в котором — как видно из опущенных строф 10а и 12 — все нерусское: Первая половина — белый день, широта, динамика; вторая половина — вечер и ночь, угол у камина, сосредоточенность. Первая завершает рассказ о мире естественном, вторая начинает рассказ о мире творческом.

Мудрые высказывания о плодах, стр. 2.

В мире естественном состояние поэта подводило к ощущению я снова жизни полн: Такая скачка уже была в 1-й строфе; но там это было целенаправленное действие, охота соседа, а здесь это действие без цели, только разрядка жизненных сил — перед нами опять противопоставление практической полезности и творческой самоцельности. В описании скачки замечательно быстрое сужение пространства: Мелькающее в конце слово дол уже, чем раздолие, и дополнительно нейтрализовано созвучием со словом лед.

Это сужение сопровождается выходом в блеск и звук причем, видимо, двоякий звук: Звук был до сих пор только в 1-й строфе лайа блеск — только в 3-й строфе зеркало речек; смиренно блистающая краса в 5-й строфе явно не в счет. Этот образ блеска важен, потому что только он связывает через голову но две половины 9-й строфы.

Летопись прихода

Конь в широком раздолии — это природа, камелек в тесной келье — это культура. Картина природы сужалась до блеска конского копыта; переход от природы к культуре дается через затемнение, гаснет день, а камелек забыт; картина культуры начинается с блеска огня в этом очаге.

Далее сужение пространства продолжается, но с осложнениями. Огонь в камельке то яркий свет лиет, то тлеет медленно, сужая освещенное пространство; это тот же жизненный ритм чредой Я пред ним читаю, поле зрения сужается дальше, в нем остается только голова с книгой.

Иль думы долгие в душе моей питаю, дальнейшее это сужение или расширение? Для дум не нужна даже книга, душа вся внутри человека, с точки зрения внешнего мира это — сужение; но душа сама вмещает в себя целый мир, и с точки зрения внутреннего, творческого мира это — расширение; оно подчеркнуто словом долгие. Это взаимодействие внутреннего и внешнего мира становится темой следующей строфы.

Но тут же возникает встречное движение, и пробуждается поэзия во мне, из сна в явь: И то, и другое движение, в сон и из сна, происходит под общей сенью в общей среде воображения. Стиснутая между этими движениями, душа стесняется лирическим волненьем, от этого трепещет и от этого звучит — кульминация напряжения! Слов в этом звуке еще нет, слова будут в строфе Достигнув этого предельного напряжения, душа ищет излиться свободным проявленьем не прозаизм ли?

Но тут же опять возникает встречное движение, ко мне идет незримый рой гостей — откуда? Оказывается, из самого меня, они давние[,] плоды мечты. С чем тождественна эта мечта из упоминавшегося выше, с душой или с воображеньем?

знакомцы давние плоды мечты моей

По смыслу слова — скорее с воображеньем: В таком случае напрашивается объяснение: Это образы, населяющие поэзию, их пятнадцать: Фантастические образы противопоставлены друг другу в различных отношениях. Рыцари противопоставлены султанам, как Запад — Востоку; рыцари — монахам, как светское — духовному; султаны — арапским царям, как белые — черным; монахи чернецывероятно, тоже ассоциируются с черным.

Карлики среди них пока непонятны: Восточный ряд продолжается в болдыханах; после белых и черных владык они — желтые.

Западный ряд продолжается в гречанках с четками; после героев светских и духовных они совмещают в себе и то, и другое качество. Гречанки противопоставляются корсарам как женское начало мужскому и пассивное активному; в то же время они вместе смыкают западный ряд с восточным, соединяя в себе западное христианство с восточной экзотикой. Ряд, промежуточный между Западом и Востоком, продолжается жидами, они и аналогичны гречанкам с четками по этой функции, и противопоставлены им по вере а корсарам — по не-военности.

MIRAZHI

Собственно восточный ряд не продолжается, на его месте появляются богатыри и великаны и вносят новые отношения: Наконец, в последней строке большого перечня царевны пленные могут быть жертвами и восточных султанов и. Им посвящены целых три строки, они резко выделены обращением вы

знакомцы давние плоды мечты моей